Всякий писатель думает о своем таланте хорошо, но не всякий говорит об этом во всеуслышание. Тот, кто говорит, полное ничтожество. Тот, кто не говорит, тоже может оказаться ничтожеством, но попадаются исключения. Эти исключения со временем становятся классиками. Как Достоевский, Чехов и Толстой.
Писателей почему-то много. Скульпторов, например, меньше, и композиторов тоже меньше. Как будто глина или гитара тяжелее пера. Скучно нашему народу жить, вот что. Заняться нечем. Отработал, ушел на пенсию. И что делать? Без сомнения, писать романы или поэмы! Причем писать решительно и хлестко, писать беспощадно.
Вот возьмем Эдуарда Петровича. Всю жизнь прокрутил баранку, работая шофером. Много видел, как в своем селе, так и в близлежащих. Много знает, как об автомобильных делах, так и о политических. Активен, сознателен, справедлив. Жена, трое детей, семеро внуков и один правнук. Служил в армии, еще при Хрущеве, на суровом Севере.
На пенсию Эдуарда Петровича отправляли дружно и по-старинке — с самогонкой и баяном.
Еще не успев опохмелиться, встал наш новоявленный пенсионер в шесть утра, достал из шкафчика пачку бумаги, парочку авторучек... и с мыслью «Эх!! Напишу всю правду!» принялся за работу. Жена, Агафья Петровна, как увидела, неожиданно заматерилась, мол, одурел на старость лет, огород пора пахать, а он!..
Страшно скрипит авторучка в крупной мозолистой руке Эдуарда Петровича. Он напряжен. Он нем и сосредоточен. Просто подарок для столичных издателей. Время обедать, а он ни в какую. Увлекся.
«Жили мы бедно, зато с коровой, - пишет Эдуард Петрович. - Еще коза была, да молока не давала. Детство хорошее, не хуже других».
День за днем, ночь за ночью рукопись становится длиньше и представительней. Вот уже и до полета в космос дошел, и до своей женитьбы. Правда, все детали не упомнишь, приходится слегка добавлять от себя. Например, пишет он о том, сколько колхоз «Красная зорька» собрал пшеницы в 62 году. Да где ж точную сумму взять? Влепил наугад, и к месту! Или хоть имя шофера, которого в соседней деревне в том же году трактором придавило. Тоже не восстановишь. Ну, будет Васей. Василием Иванычем.
«Я бы таких, как ты, в острог посадила! - орет Агафья Петровна, доставая из печки пирожки. - Нам помирать завтра, а ты вона что, доносы писать!» Не отвечает Эдуард Петрович на критику, причем гордо не отвечает. Мол, вот допишу, посмотрим. 
Поговаривают, Лев Толстой мог работать по 18 часов в сутки. Также поговаривают, что Борис Акунин пишет по два часа в день. Наш пенсионер бьет рекорды. С пятницы по субботу целые сутки просидел, а с воскресенья по понедельник даже чуть больше. Видимо, сказывается армейская закалка.
«Моя машина почти никогда не ломалась, - нежно вспоминает Эдуард Петрович. - Ну, так, по мелочам. Движок-то два раза всего перебирал, потому что ездил аккуратно. Ямы и кочки завсегда объеду, где надо — приторможу. Не то что мой унук...»
Так наступила зима. Навалило снега по самое не балуй, секанули морозы.
Эдуард Петрович сидит за столом и держится за спину. Болит, проклятая, надо заканчивать свою трилогию. Пара часов, и готово! Что колесо поменять...
«Все, бабка, накрывай на стол! - радуется пенсионер. - Нынче уже не поеду, а завтря в редакцию обязательно. В районку... Пущай хоть отрывочки напечатают. С книгой пока погожу».
Бабка поскалилась мальца, плюнула, да и все.
А на следующий день Эдуард Петрович в полосатеньких брючках да шубе заходит в редакцию районной газеты с условным названием «Местная правда» и спрашивает главного редактора. Нету, говорят, уехал. А к кому я могу обратиться, совершенно логично спрашивает пенсионер. Ко мне, не очень смело отвечает девушка лет 25-ти. 
«Я принес свои воспоминания» - почти как священник произносит наш герой и важно вытягивает губы. «Ага, давайте...» - голос девушки звучит безнадежно. «Воот!» - восклицает дедушка и достает свое детище, пачку исписанных бумаг, толщиной со спичечный коробок. «Аап.. р.. Эы.. Уу» - звуки, доносящиеся из уст девушки, передать не смог бы даже Толстой. «Только со всеми правками прошу считаться со мной!» «Да?» - зачем-то переспросила девушка. Ей явно было плохо.
...Ах, как тянется время! Почтальонша в очередной раз несет газету и издали орет Эдуарду Петровичу: «Нет!!» Значит, не напечатали. Опять не напечатали. Опять!
Уже пятой номер вышел! И зачем только пенсионер отдал свой приключенческий роман в руки этой несмышленной девицы! Небось, потеряла, профукала!! От такой ничего хорошего не жди. Ох, и постыло же на душе! Кругом одни неучи, поля заснеженные, и бабка, всюду сующая свой старый нос.
«Коли в пятницу не напечатают, - в конце концов, решил про себя Эдуард Петрович. - Поеду! Поеду спасать свое произведение...»

 

Бр… Господи, да чего ж так холодно? А ведь это лето.

От вчерашней работы и так болят ноги, причём все. Все четыре.  А тут ещё утренняя прохлада. Господи солнце, ты где. Хотя лучше не выходи. Ломовая работа на жаре, это что-то. Скорее сдохнуть, что ли. Что там храпит в углу? Ну, конечно сам. Ему, гаду, не холодно. Сороковка видать ещё не вышла из него. Она то и греет. Как они её пьют? Лично я и запаха не переношу. Ну, всё, сон улетучился. Надо размять ноги, а то точно упаду на все четыре копыта. Кстати, эта сволочь знает, что левая задняя подкова вот-вот отвалится, по каменке ведь хожу, туда её в душу. Нет, в деревне было как в раю. Ходил по травке, ел всё свежее, а главное не нюхал этих гремящих жестянок, которые не столько едут по каменке, сколько громко портят воздух. Ну, всё немного согрелся. Что там на дворе. Ага, солнышко, уже встало. Ну, погрей поскорее, но только не сильно. И опять можешь заходить. А интересно, если бы зашло, этот гад спал бы ещё одну ночь? И я бы отоспался. Работает гад без выходных. О, в хозяйском доме скрипнула дверь. Вышла хозяйка. Ну, конечно, она же не пьёт. Хр! Погладила по морде и дала сена. А жизнь не так уж и плоха. Хоть кто-то меня жалеет.

Ну, всё, начала будить этого гада. Не встал. Накрыл матом всех. Интересно, я тут причём. Хотя, дело привычное. Заскрипел воз во дворе. Хозяйка впряглась в оглобли и тянет его к конюшне по двору. Сильная баба. Как у нас в деревне. Тока там мужиков нету, а тут хоть и пьяный, но есть. Пора выходить. Ну, погладь ещё разик, и ещё. Не жалей! О, хозяин уселся. Ну, прощавай хозяйка. До вечера.

По утреву тянуть воз сподручнее, тем более с горки. Интересно, куда сегодня. Вчера вроде закончили. А, точно, на мельницу. Там сейчас жаркая пора. Может повезёт, и Люську увижу. Знатная кобыла. Задастая. Все мерины по ней с ума сходят. Интересно сегодня хоть глянет в мою сторону. Да куда мне старому и больному, когда молодые табуном вокруг неё гарцуют.

Прибыли, наконец. Ну, какого хрена кнутом поясал всю дорогу? Кладовщика то нет, а ключи у него. Видать заспал со своей молодухой. А, наконец - то, привели под белы ручки с отборными матами. А вот и наша очередь. Бух. Бух. Бух. Бух и бух. Да они там что, охринели? Я столько не потяну, а тем более по горкам да долинкам. Укатают сивку крутые горки. И видать сегодня же. Ну, чё стегаешь? Нагрузили, что ли? Ну, чё опять лупишь, бери и тяни сам.

А что там за гомон? А! Люська пожаловала! Ну конечно, тягает себе линейку с одним оденёшоньким председателем. Секретутка, прости господи. Надо успеть проскочить мимо неё первым, может обратит внимание. Так сказать последняя гастроль. Ну, ну же! Да что ж такое? Скоко они сволочи навалили на меня? А это рыло, почему здесь, а должно быть сзади? И главное, загородило Люську. О! О, как старается! Всё равно не получится у тебя. Нет ей дела до нас, работяг.

Ну, поехали с богом. Одна ходка, две. О господи, солнце уже высоко, хотя бы дождик капнул. А лучше просто бы тучами небо затянуло. Что б не жарко.

Всё, перекур. Хозяин дал сена. Вчерашнего, сволочь. Отпустил бы попастись – вон вокруг какая зелень! Так сказать поели. Теперь ещё три или четыре ходки. Хотя бы три, а лучше ни одной. Ну, всё! Уже четыре, ну, чего ждёшь? Я знаю, куда тебе надо и с радостью отвезу. А, забыл. Тебе вон несут денег, ну и мне бы припёрли овса. Чё, хлещешь кнутом? Сам знаю, что пора.

Наконец то за поворотом начинается городок. Вроде и ничего, спокойный и уютный, а вот каменка прямо душу изматывает и ноги калечит. Мать её в душу. Нет, в деревне намного лучше!

Так. Вступили на булыжник. Да не стегай сволочь, это тебе не просёлок! Довезу тебя я, довезу! Так, и не дёргай, не пропущу я поворот. Не сумлевайся, по запаху найду. Век бы его не нюхать.

Ого! Пятница сегодня, что ли. Негде приткнуться. Ага, вот здесь, благо базар уже в основном ушел с торговых рядов в сторону забегаловки. Ты куда так поспешаешь, кинь хоть сена, не на минутку уходишь. Ну ладно сволочь. Стыбрю у соседского, более счастливого.

Наконец то солнце покатилось к вечеру. Ну и где хозяин? Вот, наконец - то вывалилась компашка. Ну, долго ещё будете трандеть? Все новости рассказал? Что там бухнуло? А! Внезапно так развезло, что не успел распрощаться. Ну конечно, даже от запаха коню упасть можно. Тока, пожалуйста, не нокай! Уже еду. И что за привычка нокать и тут же захрапеть мертвецким сном до утра.

Так, день вроде закрывается. Хозяина увижу только завтра. Хороший сегодня был базар. Кругом остатки сена и целые реки мочи. Она бежит вниз по улице. Нам туда и надо. Так, пойду по серёдке, пусть видят, что везу бездыханное тело. Может кто пожалеет. Не его -  меня. Уже не далеко. Что там впереди? А, соседские мальчишки Вовка да Сашка перегородили улицу булыжниками. Ловят неприятностей на свою задницу, но это мне не помешает, я поверну раньше. Так аккуратненько, аккуратненько, через кирпичный мосток через канаву полную мочой. Не свалить бы в неё же, его же.

Встал перед закрытыми воротами. ХХХХХХХХРРРРРРРР!!! Выдохнул так, что собаки на улице перестали лаять. Потемнело в глазах. Дошёл таки. Ну, где вы Вовка да Сашка, скорее зовите тётю Галю, хозяйку мою.

Господи да до чего ж громко кричать! Она и так уже идет, видать услышала мой вздох. Ну, привет милая, привёз я тебе твоё сокровище. Забирай его нафик. Не! Баба ты крепкая, дубовые ворота- это не калитка во саду. Ну, погладь ещё. И ещё. Ведь привёз я, и привезу ещё, не сумлевайся.

Оглядываюсь. Интересно как она этого борова снимает с телеги, не уронив. А! Приседая, на спину себе наваливает, а сынок Васька за ноги тащит. Понятно.

Хозяина занесли в конюшню и бросили на сено. Хозяйка, а ты не забыла мне сена немного дать да и обтереть сухой с пахучими травами охапкой надо бы. Неужто опять будешь из под него доставать. Видать тебе главное что - б хозяину попервах хорошо было, а лошадь она и есть лошадь, вернее есть хочет эта самая лошадь. Всё, наконец-то в стойле. Уже практически сплю. День, похоже, окончился.      

 

-2-

 

Бр… Господи да чего ж так холодно? А ведь это лето…

Неторопливое, полусонное движение пригородного поезда Кибуца – Хайфа, медленно с частыми остановками и неторопливым гомоном на перонах навевал на пассажиров сон. Стояла послеобеденная жара. Поезд, медленно извиваясь среди тенистых оливковых и мандариновых рощ, выползал в живописную горную долину с непонятными металлическими вышками и колючей проволокой, уныло тянущейся вдоль железнодорожного полотна. Густую тишину раскалённого воздуха внезапно пронзил ужасающий грохот. Пассажиры поезда внезапно очнулись от полудрёмы и бросились к окнам. Лишь один пассажир мгновенно распластался на полу закрыв, голову руками. Когда тревога улеглась, все вернулись на свои места, и лишь один пассажир по прежнему лежал на полу, что-то бормоча.

     - Вставайте, милейший – как-то слишком спокойно проговорил один из попутчиков, густобородый раввин в рясе с вьющимися ниспадающими из-под шляпы пейсами – вставайте, это всего лишь самолёт берёт звуковой барьер, мы как раз проезжаем мимо учебного авиационного полигона. А вы, что не служили в армии? Для Израиля это большая редкость.

     Смущаясь и отряхиваясь, человек поднялся с пола.

     - Ну, вот и прекрасно - улыбнулся раввин – Наверняка это наш национальный герой Юра Эпштейн обучает своих молодых орлят.

     - Вот как раз этого Юру Эпштейна я и боюсь – внезапно сказал странный пассажир. – А служил я в армии так, что чуть не сжёг весь мир!

Повисла неловкая пауза. Пассажиры, переглянувшись, вдруг дружно отодвинулись к окну, внезапно все как один увидев что-то очень уж интересное.

- Вы меня наверное хотите спросить, знаю ли Юру Эпштейна? Да точно так, как знает он меня – продолжил пассажир – мы выросли в одном дворе.

- Так почему же вы его боитесь – вы же земляки – недоумённо спросил раввин. Тем временем пассажиры начали с интересом прислушиваться к беседе.

- Всё по порядку, господа – голос пассажира после перенесённого потрясения  стал увереннее – всё по порядку.

- Родился я в старинном украинском городке Ромны, что на берегу реки Сула, названной так в честь римского полководца Суллы или наоборот – не знаю, пусть историки разбираются. Босоногими мы с братом летними погожими деньками затевали игры в придорожной канаве, а зачастую и на брусчатке дороги перегородив её булыжниками поперёк, дожидаясь часами редко тогда проезжающих автомобилей. Ближе к вечеру, на днём пустынной улице, начинали появляться прохожие, спешащие с работы домой. Мы с братом заприметив издалека идущего соседа – еврея по имени Зяма, тут же стремглав бросались под защиту забора и, выбрав момент когда сосед поравнялся с нами, кричали, высунувшись из – за забора – Зяма! Так продолжалось не один раз, и вконец обиженный сосед однажды обойдя дом с обратной стороны, внезапно схватил нас за уши и отвёл к матери. Бедная мама, что оно могла с нами сделать. Домашние хлопоты и вечно приходящий поздно отец, зачастую нетрезвый, вконец изматывали её. На угрозы соседа оно лишь покорно обещала нас наказать, сдвинув брови вспоминая, на каком же домашнем деле её прервал настырный еврей. Надо сказать, что у Зямы было двое детей, гораздо старше нас, и это был этот самый Юра Эпштейн, ещё брат его Лёня и конечно была и жена по имени Циля.

Конечно, эти братья нас игнорировали, явно показывая разницу в возрасте. Шло время, и куда-то пропавший Юра вдруг появился во дворе в военном мундире и вышедшие к соседям Зяма и Циля объявили, что Юра окончил лётное училище и теперь офицер и потому с этого момента есть их опора и защита. И не только от внешних врагов. При этом Юра многозначительно посмотрел на нас с братом. Потом начали происходить события, когда евреи постепенно стали куда то уезжать. Вот однажды и Циля, сидя на верху длиннющей лестницы ведущей в её квартиру, вдруг впервые в жизни подозвала нас с братом и стала прощаться, сказав, что они уезжают из городка на совсем и, всплакнув, дала битумоподобную конфету - одну на двоих, которую тут же по совету моего старшего брата, мы без сожаления скормили бродящей тут же собаке. Бедная собака после этого до конца дня не могла лаять. Надо сказать, что народ очень обрадовался внезапному отъезду евреев. Отец, бывший энкеведист, философски заметил, что ситуация в стране видать – того, действительно ужасная - вроде и без евреев этого не было видно.

- Стоп, стоп – вдруг прервал собеседника раввин. – Я что - то вас не пойму. У вас был и, я так понял, и есть конфликт с евреями и вы обрадовались их отъезду в Израиль. И где логика: вы сейчас тоже в Израиле, там, где ваш враг Юра Эпштейн и вы его панически боитесь и кругом все евреи, которых вы ненавидите. Почему и как вы сюда попали, если вы конечно не шпион!

- Он спрашивает, почему я здесь! – воскликнул пассажир – да потому что наша власть сделала меня мишенью в прямом смысле. Оставшись без евреев, мы вроде вздохнули свободно, но однажды в наш провинциальный городок в буквальном смысле вступила ракетная дивизия. Придя промозглым ноябрьским утром в школу, я возле своего класса увидел большую группу незнакомых школьников, которые почему –то деловито входили по одному в класс и рассаживались на наших местах. Заглянув в класс, я увидел взволнованную классную руководительницу и решительного директора школы, который усталой рукой, в которой держал листок, уверенно рассаживал новичков. Закончив рассаживать эту группу, он быстрым шагом повёл остальных в другие классные комнаты. Сбоку с грохотом открылась летняя дверь, которую с наступлением холодов уже заколотили на зиму,  и вечно нетрезвый школьный завхоз со старшеклассниками ввалил дубовые парты, которые разместили в классах, где только можно. Так мы поняли, что в городке что -то происходит. В самом городке вся новостройка красавцев домов со всеми удобствами была передана офицерам дивизии. Ещё детьми на фоне устрашающих завываний сирен во время частых учений по гражданской обороне и смотря ужасные ролики про атомные взрывы, мы с парнями выходя из кинотеатра радовались, что наш неприметный городок вряд ли будет мишенью для ответного ракетного удара. Чем мы могли до этого угрожать миру. Разве голодными желудками. С появлением же ракетной дивизии мы внезапно стали прифронтовой зоной. То есть попали в прорезь прицела. Мы же не знали, что в августе того же года отдыхая в Пицунде, Никита Сергеевич в погожий день увидел далёкий берег Турции. Турцию, где как подсказали ему люди в погонах стоят американские ракеты. Вот и взбрела Никитушке идея, видать под это дело, показать американцам кузькину мать и перекинуть Шадринскую ракетную дивизию из Сибири  в нашу европейскую часть, а далее, погрузив на корабли отправить на Кубу восстанавливать справедливость. Помаявшись, оставшиеся полгода в школе, и не достигнув никаких успехов на поприще учёбы, я устроился работать на стройке в городе Днепропетровске, потому что провалил вступительные экзамены в вуз в одноимённом же городе и благополучно был призван в армию. Надо сказать, что мне несказанно повезло: везли нас новобранцев подозрительно недолго, без пересадки и вскоре я оказался в окрестностях родного городка, вернее, в близлежащих лесах. Но радость была недолгой, после курса молодого бойца нас ночью погнали на родной вокзал в составе длиннющей колонны, где погрузили в телятники и, сопровождая груз, через неделю, мы прибыли в Одессу. Там, перед погрузкой на гражданские торговые суда нас переодели в странную одежду: шорты и тенниски с вольным воротником. Мы радовались как дети: вот повезло, едем в Африку. Однако сразу после погрузки нас закрыли в трюме, поставив охрану. Долгое путешествие никак не оканчивалось. Даже я, на двойку знавший географию, и то заподозрил, что Африку мы уже трижды проехали. Жара не спадала, значит чешем по экватору, только вот на запад или восток? В редкие часы открытые створки трюма ничего не сообщали: только синее, синее небо. Всему бывает конец и вот и мы 6 сентября 1962 года, проснувшись, не услышали шум из машинного отделения. Выводили нас из трюма по двое, Странно было видеть бородатых гражданских лиц отдающих приказы. Сами мы же, молокососы ещё и не нуждались в бритье. Странное это было войско, которое вышло на берег по команде вольно и медленно погрузились в яркого цвета иностранные автобусы. Сразу всех осенило:  мы на Кубе! Все вспомнили хронику новостей, которую нам крутили во время плавания, и мы всё поняли. Ехали целый день. Жара была неимоверная, когда на закате дня стали подниматься в горы, стало попрохладнее. Водитель на вопрос сопровождающего закивал и произнёс несколько раз: Сьерра Негро. Прибыв на место, мы увидели большое количество длиннющих, покрытых брезентом ящиков. Прошла неделя. Мы занимались установкой оборудования. Вдруг в разгар работ, в самую жару, на горной  дороге запылила группа авто. Из них вывалила группа кубинцев - все как один в теннисках и бородатые почти до пояса. Ни командира части, ни одного русского. Мы уже подумали ни наёмники ли мы. Группа кубинцев что-то оживлённо обсуждала, а один из них, самый бородатый, постоянно оборачивался на нас, и было в его облике что-то неуловимо знакомое. Глаза. Ну, конечно глаза. И вот этот бородач подходит к нам и на чистейшем русском говорит: здравствуйте товарищи! Мы обмерли – это был наш командир, но в каком облике! Дальше рассказывать не буду. Я не предатель. Ни про дежурства с холодом по ночах и адской жарой днём ни про дизентерию, ни про апельсиновый спирт, ни про тростниковую водку, ни про ром, ни про обратную дорогу на родину. Короче дослужил как полагается до окончания срока, под Первомайском Николаевской области в ракетной дивизии- видно разобрались что посылать меня в Ромны нельзя. И вот господа выйдя на гражданку я задумался: а наверное правы были евреи. Сразу поняли, что от этой страны ничего хорошего для народа не дождёшься, где военные солдатиками никак не наиграются - всё завещание Петра Первого сполняют. И вот вспомнив манеру и поведение евреев из своего детства и подправил обычным лезвием от безопасной бритвы свой советский паспорт и переночевав под посольством Австрии четыре ночи, я, наконец, уехал в Израиль. И если конечно Юра Эпштейн, узнав, что я еду в этом вонючем поезде не разбомбит его  я буду жить в этой стране и любить всех людей и тех кто рядом, а особенно тех кто далеко, потому – что, что такое далеко для самой малюсенькой ракеты! С этими словами рассказчик умолк. Поезд уже медленно втягивался в вокзал города Хайфа, пассажиры засуетились с багажом, и их уже никак не интересовал последним покинувший вагон украинский «еврей» знавший самого Юру Эпштейна.

 

 

Июнь 2011      

 

   

Она взяла его за руку и тихо сказала:

– Прости.

Он, весь затрепетав от волнения, так же тихо ответил:

– Не прощу.

Она улыбнулась и спросила:

– Не простишь?

Ответ последовал не сразу:

– Нет…

– Пожалуйста!..

Он повернул голову в сторону и затих, а она, будто заранее заучив свой текст, затараторила:

– Я не виновата. Могла ли я думать, что так выйдет? Конечно, не могла. Да и откуда бы мне знать, родной? 

Она заглянула ему в глаза, уже не улыбаясь. Он повернул голову в другую сторону и сказал:

– Ты меня не любишь.

– Любимый мой, ну что ты такое говоришь?! С чего ты взял? Ты ошибаешься.

– Не любишь.

– Это неправда.

– Тогда скажи…

– Я и говорю тебе: это неправда.

– Что неправда?

– Что я тебя не люблю.

– А что правда?

– А то и правда, что наоборот.

– Что наоборот? – с нетерпением воскликнул он.

– Да то самое… Ты сказал, что я тебя не люблю. 

– Да, сказал. И ты это не опровергла.

– Милый, не будь занудой! Как не опровергла, когда опровергла?! Я же сказала, что это полная чушь. Ты ошибся, решив, что я тебя… не люблю.

Он всхлипнул. Она смущенно застыла. Молчание раздражало обоих. Легкий ветерок потрепливал ее золотые завитушки, делая ее еще красивей. Он снял свои очки и дрожащими руками начал протирать их. Шум городского автотранспорта превращался в его ушах в мучительную сирену. Захотелось присесть, но ближайшая скамейка, метрах в пятнадцати от них, была занята.

– Если я ошибся, почему ты не скажешь?

– Здрасьте, приехали! – будто с ребенком, прозвенела она. – Я же тебе сказала, что ты ошибся. Что все как раз наоборот. Понятно тебе?

– Прощай…

Он кинул на нее беглый печальный взгляд и пошел.

– Что значит «прощай»? – она догнала его и преградила дорогу. – Ты уходишь?

– Ухожу.

– Навсегда, да? От меня?

– Ты меня не любишь.

– Ну ты даешь!.. Что за глупости такие?!! Да ты в своем уме?! Ну и иди куда хочешь!.. Я тебя не держу.

Однако она держала. Точнее, препятствовала его уходу. Он развернулся в обратную сторону и, стиснув зубы, поковылял. 

– Ты всегда был слишком требовательным! – закричала она так, чтобы он услышал, а люди, гулявшие неподалеку, нет. – Была бы причина какая!.. А то гляньте на него… «Ты меня не любишь»! Да ты просто эгоист! Ты слышишь? Эгоист! Я так тебя люблю!! А ты…

Он остановился.

– Да, люблю! – продолжала она, вдохновленная его остановкой. – А ты… А ты так со мной поступил.

Мы с Валерой друзья очень хорошие. Очень хорошие…

Как познакомились, не помню, потому что пили. Когда познакомились, тоже не помню, потому что много пили. С тех пор – не разлей вода. Я иду на футбол, и Валера со мной сразу. Я на рыбалку, и Валера со мной. Я за пивом, Валера тут как тут. Я ему говорю: «Валера!» Он мне: «Что?» Я ему: «Который час?» Он мне: «Шесть часов». Хороший друг, надежный. 

Я его спрашиваю: «Валера?» Он мне: «Что?» Я ему: «Ты доволен своей жизнью?» Он мне: «Доволен». Я от него без ума. Другой бы как стал рассказывать, как зашелся бы!.. А Валерка нет, нормальный. Если он меня по лицу бьет, я не обижаюсь, если я его луплю, он тоже не обижается, потому что с утра ни он, ни я не помним, за что друг друга дубасили и мы ли это друг друга дубасили, а не нас кто-то. Я ему говорю: «Валера!» Он мне: «Что?» Я ему: «Болит?» Он мне: «Нет». Ну не друг, а сокровище. Другой бы на его месте так ответил!.. А Валерка нет, спокойный.

И выслушать умеет. Идем с ним по улице, он вдруг на бордюрчик сядет… и слушает. Я ему скажу: «Валера!» Он мне: «Что?» Я ему: «Пойдем?». Он мне: «Пойдем». Ну, где еще такие друзья бывают?.. Хоть бы раз взбунтовался, что ли, пришел, какой-нибудь скандал устроил. Я ведь ему столько всего должен! И ведь видно, что помнит.

Я ему говорю: «Валера!» Он мне: «Что?» Я ему: «Поехали на дачу?» Он мне: «Поехали». Другого ответа я и не ждал. Поехали на дачу. Хотя ни у кого из нас дачи нет. Но нам с Валерой это не принципиально. Мы в прошлом году поехали отдыхать в Ялту, а приехали на Байкал. Никто и слова не сказал, все довольны остались. Вот какой у меня друг!..

Я ему говорю: «Валера!» Он мне: «Что?» Я ему: «Выпить хочешь?» Он мне: «Хочу». Вот если я и удивлюсь когда в этой жизни, так это если мой друг Валера на вопрос «выпить хочешь?» ответит «нет, не хочу». Может ли такое быть?.. Я ему однажды рассказал по секрету, что так все-таки бывает. Он кивнул, мол, знает. И все… Вот такой у меня друг. 

Всегда поддержит и поймет. Если заболею, Валера с вещами ко мне, чтобы рядом быть. Я ему денег дам, он поесть принесет, газеток купит, себе бутылочку, чтоб не заскучать. Жена против, конечно, но я ему говорю: «Валера!» Он мне: «Что?» Я ему: «Все в порядке?» Он мне: «В порядке». Все довольны.

Отпуск мы с ним стараемся в один месяц брать, в одни дни в поликлинику ходим, даже одинаковые книжки читаем. Я начинаю песню петь, Валера подпевает, Валера начинает, я подпеваю. Красота!..

А тут не помню, что случилось, решили мы с Валерой пить бросить. Я ему говорю: «Валера!» Он мне: «Что?» Я ему: «Бросаем?» Он мне: «Бросаем». Решили. Выпили за это, конечно, в последний раз, в милицию попали. Утром протрезвел, домой прихожу… Бог ты мой! Ничего!! Вообще. Ну, в смысле, все. Вынесли… Телевизор, стол, кровать, стулья, ковер, кресло, холодильник, ванну, все!.. Даже жену забрали!.. Кто? Что? Я в милицию… Там справки наводить… Кто в квартире бывал часто? Я им про Валеру… Они: кто такой? А я, как оказалось, даже фамилии его не знаю, и адреса тоже… Ничего, ничего не знаю. Только помню, что Валерой зовут и все.

Уже стемнело, когда очередной номер еженедельной газеты «Всячина» увидел свет.

Это был обыкновенный, ни к чему не приуроченный номер, ненавязчиво вышедший, как обычно, в третий день недели – в среду. Сотрудники редакции облегченно вздохнули и с праведной усталостью на лицах разошлись по домам. А несколько новорожденных стопок газет, приятно пахнущих краской, остались ночевать в типографии. Завтра им предстояло проститься друг с другом.

В помещении, в котором их оставили, было темно и тихо. Только один раз, часов в одиннадцать, скрипучая дверь отворилась, и стены облило тусклым искусственным светом. То вошел сторож по имени Валера и по привычке взял себе один экземпляр «Всячины». После чего дверь небрежно захлопнулась, и Валера, провалившись в свое старое любимое кресло, строгим взглядом окинул первую полосу. И инстинктивно чмокнул: «Что там у нас сегодня?..» 

И снова воцарилась тишина. А точнее, молчание. Молчало все вокруг: большие столы, заваленные черт знает чем, от миниатюрных иголок до бюстов Владимира Ленина; высокие, пожелтевшие от времени потолки; ветхие доски пола, по которым ходил еще чуть ли не Бунин; недавно покрашенные дешевой краской подоконники, а на них пузатые цветочные горшки с сухой безжизненной землей; и море самых различных газет, журналов, книжек, подшивок, календарей, буклетов, альбомов, ватманов. 

Молчала и «Всячина». Ей, понятно, очень хотелось покричать, так, как кричат брошенные на произвол судьбы младенцы, но нарушать общий покой типографии было боязно. 

Так наступила ночь. Расплескались мутными брызгами сны, засветила в полную силу луна. И в этот момент, когда перспектив на хоть какое-нибудь, даже маленькое оживление не осталось, журналистские материалы «Всячины» осторожно прокрались мимо здешних запылившихся обитателей на подоконник и удивленно уставились в небо. Ловкий, пронырливый репортаж; небритый очерк; элегантное интервью; одетая во все дорогое статья; старый, измученный болезнью отчет; интеллигентная рецензия; миниатюрная, радующая глаз своей легкостью заметка; гном-фельетон; бабушка-корреспонденция; и, как изумрудное вкрапление во что-то тривиальное, эссе. Не вышли на ночную прогулку только хромающий комментарий да обозрение, сославшееся на неважное расположение духа. 

Сначала, пока изучали небесное пространство, молчали. Держась гордо, с достоинством. Но немного позже, когда пауза начала заметно затягиваться, решили поболтать.

- Наступила ночь. Загорелась луна. Город погрузился в темноту, как это и положено в данное время, - заметила заметка, подойдя поближе к стеклу. – Звезды не видны, так как туман в эту ночь особенно густой. Такая погода, если верить статистическим данным, была ровно две недели назад, в среду пятого числа.

- Ночь наступила не сразу, - мудро улыбнулся репортаж. – Сначала было утро, не менее туманное, чем эта ночь. Днем шли кратковременные дожди, как раз в тот момент, когда нас сюда несли. Было явно различимо легкое постукивание… И хорошо видны недовольные лица людей: дворника, продавщицы табачных изделий, просто прохожих. Только потом начались сумерки, и часы пробили семь. Как раз в это время мы и попали на бумагу, до этого находясь на электронном диске.

- Ой, к чему эти информационные выражения! – вздохнуло интервью, аккуратно поправляя волосы. – Ну, ночь, ну, луна… Все это и так понятно. Не жанры, а какие-то гордецы… Ну что вы нам тут устроили?.. Мы же были рядом с вами, и нам все это хорошо известно. Вот спросите меня что-нибудь, я вам покажу, как нужно выражаться.

- Тоже мне… - засмеялся отчет. – Твои стандартные ответы известны заранее. Отвертишься даже тогда, когда ни черта не знаешь. Ну вот если бы, к примеру, не я, и не та же заметка, откуда бы ты знала, что вчера обсуждалось в нашем горсовете? Знаешь? Отвечай же…

- А знаете ли вы, что в этом обсуждении было комично? – защебетал фельетон. – Мой автор был на этом заседании и такόе углядел, что даже мне стало смешно! – и со знанием дела добавил: 

- Ну и, конечно, и горько тоже…

- Да-а-а… Вам бы лишь посмеяться, - гордо протянуло эссе, смотря, однако, на одного фельетона. – Ночь, луна, заседания… Как это мелко!.. Вы когда-нибудь, хоть разок, задумывались о смысле жизни?! А о мимолетности всего, что с нами происходит, а? Куда-а! Вот ты, заметка… Ну что ты все треплешься? Ночь, луна, заседания… Тебя же читают, стоя в переполненном трамвае, как говорится, не напрягаясь! А ты, отчет. Ты же монотонен и скучен, как этот дождь! Бу-бу-бу, бу-бу-бу! А еще на первой полосе!

- Завидует… - бросила статья и строго осмотрела эссе. – Вы все, друзья мои, поверхностны и банальны. А ты, эссе, особенно. Ты еще и голословно, и почти всегда до предела субъективно. Это же пятно на всю жизнь…

- Вот только не надо про субъективность, - поморщился очерк. – Домысел незаменим в любом мало-мальски уважающем себя жанре. Иначе журналистика превратится в статистику.

- Да, вас тут послушаешь… - закашлялся отчет.

- И, правда, какая-то путаница…

- Как-то это все…

И замолчали. 

Каждый остался при своем мнении. Никто не чувствовал себя неправым. Хоть и на всякий аргумент находился свой ответ, а любой факт накрывался другим фактом. Замкнутый круг – характерная черта дискуссии. Признавать равнозначность не хотелось, да и просто это слишком, вот так взять и с чем-нибудь смириться. Тем более, что еще вся ночь была впереди.

- А ты, рецензия, что думаешь?

- Я думаю, что сила в правде. У кого правда, тот и сильней…

Раздался достаточно громкий хохот, но не вульгарный, не такой, какой бы мог разбудить местных жителей. Все с умилением вспомнили, на какой фильм в прошлом номере была рецензия.

- Не поспоришь, - скрипнул отчет.

До сих пор молчавшая бабушка-корреспонденция приготовилась было произнести длинную поучительную речь, но почему-то передумала и сказала только:

- Помнится, раньше ради правды все и делалось… В этом и заключался смысл журналистики. А сейчас…

- Все ради денег, - согласился очерк. – Но правда бывает разной.

- Ну, это смотря в каком издании, - с умным видом сказал фельетон. – Например, меня особенно не любят, потому что боятся. Редакторы все больше любят, когда у них в газете все хорошо. А то так напечатаешь меня на тему взяточничества, а потом жди звонка… сверху.

Все с уважением посмотрели на фельетона, невольно подчеркнувшего свою ценность.

- Ну, ты знаешь, меня тоже можно по-разному написать, - взвилось интервью. – Что-то не услышать, что-то незаметно опустить, где-то стемнить… А что-то додумать, и, так сказать, с выгодным смыслом накалякать…

Реплика интервью почему-то не внушила особенного доверия.

- Жалко, нет прогноза, - пробасил очерк. – Он бы, может, хоть немножко намекнул, что нас ждет впереди…

- Да, прогноз сегодня – совсем редкость.

- А меня вы давно видели? – иронично вскипел фельетон. – Вот до этого дня… когда?! Прогноз хоть пытаются написать, пускай и выходит коряво, а меня уже вообще… чуть ли и не списали!

Превосходство фельетона мало-помалу становилось неопровержимым, и это всех расстраивало. Всем тоже захотелось быть изгоем, редкостью, чтобы быть читателю глотком свежего воздуха, а не обычным явлением. 

Эссе, быстро подумав, молвило:

- Ты-то хоть теоретически понятен и ясен. А я в теории до сих пор как белая ворона… Во мне еще столько тайн!..

- Да вы вообще все произошли от меня! – вскричала заметка, не выдержав. – Все, поголовно.

- Чего это от тебя?

- Почему от тебя?

- Как это так?

Пока заметка думала, почему все журналистские жанры произошли от нее, на подоконник приковылял комментарий. Чем-то похожий на доброго пирата, он насмешливо оглядел всех присутствующих, и ровным, но звонким голосом заговорил:

- Я вот тут наблюдал за вами, подслушивал… Удивляюсь, скажу я вам, вашей глупости. Ну как можно спорить, какой жанр лучше!? Ведь что такое жанр? Это форма. Одежда. Вы представляете, если бы все люди ходили в одной одежде? Вот как в армии, независимо от национальности, возраста, пола. Представляете? Вы спорите, кто важнее. Вы никогда не узнаете правды, и знаете почему? Потому что ее нет.

- Как? – подняла брови рецензия. – Нет?

- В вашем споре, - пояснил комментарий. – Конечно, наша популярность то взлетает, то падает, и это от многого зависит. От времени, в котором мы живем. Например, сегодня мы живем бок о бок с суперинформационными технологиями, бег времени с ними гораздо быстрее, чем когда-то… Людям нужна информация, и побыстрее. Но, с другой стороны, факты обречены на гибель, если не будет аналитики, если не будет сатиры, если не будет субъективной оценки происходящего. У каждого свои преимущества.

Все притихли, будто на лекции у декана. Никто и подумать не мог раньше, что комментарий такой умный. А точнее, воспитанный. Не стал же он доказывать, что самый главный – это он, и что будущее журналистики исключительно за комментарием.

- Вы только подумайте, что будет, если журналисты навсегда выберут для себя кого-то одного из нас! И будет, например, вся наша «Всячина» из одних интервью!..

Интервью, надо признать, аж покраснела от удовольствия, но этого никто не заметил, так как было темно.

- Разве это возможно? – не унимался комментарий. – Всяк сверчок знай свой шесток. И не теряйте своих признаков! Кем родился, тем и оставайся на протяжении всей жизни. У меня все…

Неизвестно, каким бы дальше боком повернулась эта дискуссия, но на этом все закончилось. Оживленный комментарий, сам того не ведая, разбудил кого-то из здешних. И этот здешний оказался старожилом, толстым, по местным понятиям, авторитетным, уважаемым романом, хоть и с мягким переплетом, но с довольно хорошей бумагой.

- Я не понял, судари и сударыни, в чем дело?.. – промычал он, немного приподняв вверх свою заспанную обложку.

Ответа не последовало, так как все, даже деловой комментарий, перепугались и в мгновение ока вернулись в свои свежие стопки.

А сторож Валера в это время, эффектно зевая, дочитывал уже поднаскучившую «Всячину». Профессиональным чутьем он чувствовал, что скоро уснет. По большому счету, Валера был доволен новым выпуском, но то, что он читал обычно в последнюю очередь, его радовало больше всего. Самым занимательным моментом в прочтении газеты для сторожа Валеры являлся момент изучения выходных данных. Тяга к столь специфичной информации с трудом объяснима, но ему было интересно все: и когда подписано в печать, и номер заказа, и уже ставшая нарицательной фамилия редактора, и тираж, но, главное, адрес типографии! Ведь это был адрес его работы, а увидеть его в газете – значит ощутить и какую-то свою значимость. Сторож Валера считал, что его профессия самая лучшая.

Даша проснулась. Операция прошла успешно. Но, видимо, что-то было не так. Может, у неё сердце останавливалось? И проводили реанимацию? Почему так жмёт в груди? Страх! Это всё, что она чувствовала. Чудовищный страх сиюминутной смерти. Отныне её жизнь разделилась на две части: дофобическую и фобическую.

    Она училась в медицинской академии и знала, что с ней. До этой минуты Дарья была патологически здоровой. Умирать было не от чего. И всё же она «умирала». Каждый день.

    Пришёл психотерапевт и сел на край кровати.

- Ну, Дарья Дмитриевна, от чего умереть решили? - спросил он.

Даша молча отвернулась к стене.

 

Когда перед тобой стена,

Ты свято верь – перед тобой ступенька.

Высоковатая она, широковатая маленько.

Её построили всерьёз.

И такова её харизма.

А ты носи с собою трос

Из юмора и оптимизма.

   

   Это были её слова. У неё было много умных мыслей. Иногда мысли были чужими, а она наряжала их в рифмы. Хотя гордиться было нечем. Это генетика. Это родительский дар. И даже назвали её Дарья - «Дар».

Подарок, можно сказать.

Дашка была способной. Везде и всюду. По чуть-чуть.

А серьёзно - нигде.

- Вы же врач, - сказала она, глядя в стену, - и знаете, что страх нелогичен. 

- Знаю. Сердце, лёгкие, печень… что у нас там ещё? Да всё здоровое! Но вы умираете сто раз за день, - говорил он, - или сколько?

- Семь. Восемь, от силы. Сил-то мало.

- Хорошо…

- Чего хорошего?

- Хорошо, что шутить умеете. Вылечим.

 

   Прошло пять лет…

 Дарья вошла в палату. Там была драка. Другие вызвали бы охрану. Она жила без «бы» и не вызвала. Швырнула одного мужика на кровать.

- А ты, слушай сюда, - закричала она в ухо другому, - драться будешь со мной.

Не смотри, что я худая. Я баба и бить буду без правил. Поехали!

В палате стало тихо.

- Ну! - кричала она, а глаза наливались кровью.

Она обернулась. Дверь в палату была закрыта. Она же ей и хлопнула! От души!

     Красное лицо побелело мгновенно. Больные испугались. Истеричка какая-то. Убьёт - спишут на аффект. А у неё уже была продрома. И форточка тоже закрыта! Началась одышка.

- Дарья Дмитриевна, вы извините, мы тут сами разберёмся. Без рук.

 

    Даша на ватных ногах вышла из палаты.

Что драка?! Не боялась она каких-то драк. И вообще, реальные страхи не пугали её. Пугали абсурдные. И чем дальше она жила, тем абсурднее добавлялись страхи. По принципу доминанты. Страхи доминировали над всем, вытесняя прежние эмоции. Она начала бояться мостов.

    Вот идут они на озеро с девчонками. Через мост.

- Не могу! Боюсь, - говорила она. (В одном она себя победила: теперь она могла сказать слово «страх» всем). И без страха.

- Чего боишься?

- Моста боюсь. Боюсь с него упасть.

- Как упасть? Твоя умная голова перевесит? И…

- Примерно так, - отвечала Даша.

 

   Своё состояние она называла «Клаустрофобия». Это слово знали многие. Не переспрашивали. Сочувствовали. Пытались понять. Почему в лифте плохо? А если дом многоэтажный? Пешком, что ли? Да, пешком. И на 10-ый этаж, и на 16-ый. Был бы в городе 160-ый этаж - и туда бы пошла, а не поехала. И с этим страхом замкнутого пространства непонятно как уживался страх открытого пространства. Идти через площадь, да и просто по улице, она боялась. А как же она жила? Ходить не могла. Летала, что ли?

 Да, летала! На метле.

Как жила, как жила.… Так и жила, в муках.

Букет её страхов был красив: аэрофобия, агорафобия, акрофобия, гефирофобия и ещё много греческих и латинских красиво звучащих «фобий». А клаустрофобия - один из цветков в этом букете.

  

 Даша посмотрела на часы. Думала она свои думы совсем немного. Всего-то час. Её отец любил подшучивать над ней. И когда она резко бледнела, потела, застывала манекеном, он обнимал её и говорил: «Что, дочь, фобия прилетела?»

   В дверь постучали.

- Там кровотечение!

А вот этого она почему-то не боялась. Её лицо было спокойным. Шла она быстро, но каждый шаг говорил: «У нас всё под контролем». И это не сухая медицинская отмазка. Она, как говорят, «потеряла страх». Неплохое качество в данный момент.

   Даша уже вовсю обкалывала больного гемостатиками, когда в палату вошёл Игорь Игнатьевич, фтизиоуролог. Он дежурил.

- Помощь нужна? Эх, Дарья, Дарья. Давай всё то же самое, дубль два. Тут, похоже, либо пан, либо пропал.

- Пан, пан!- улыбалась Даша больному, - такой красавец, и не пан?

 

Они сидели в ординаторской.

- Даш, чаю дашь? Конфетки-бараночки?

- Нет, Игорь Игнатьевич, у меня не с чем пить чай,- сказала Даша.

- Да и…

- И заварки тоже нет. И кофе - нет.

Он так старательно напрашивался на «вечер для двоих», что Дашка рассмеялась. А он продолжал:

- У меня есть коньяк. Элитный. Его не закусывают… Даша! Так у меня в ординаторской и караоке есть! Споём? Тихо, как партизаны?

- Споём?- Даша задумалась.

А почему бы не спеть? Больного спасли.

Рядом с ординаторской нет палат. Никто не услышит.

- Давай солдатскую? - предложил он, - подпевай: солдатушки-и-и, бравы ребятушки-и-и, а кто ваши жёны?

- Наши жёны - пушки заряжёны. Вот, кто наши жёны! - пели они уже вдвоём.

 

- Вы были в горячих точках?- скорее утвердительно спросила Даша.

- Да, был. Позор всё это, Даш. И позорный страх.

      Игорь увидел, как дрогнуло лицо девушки, но промолчал. Тонкая, едва уловимая реакция. Её можно заметить: замирание, небольшой поворот головы, быстрый взмах ресниц.

«Даша и страх?» Не складывается. Вон как с экстренкой расправилась! Вопрос остался вопросом. Но это жизненно важно для неё. Без сомнений.

- Даша, тебе бы в институт надо, - решил он сменить тему, - Ты такая цепкая, всё схватываешь.

  

….Боль! Какую боль он ей причиняет! Хоть и неосознанно! Её боль всегда была где-то рядом. Сколько лет ей снятся коридоры академии, её любимая кафедра хирургии, на которой она дневала и ночевала, экзамены, которые она почему-то всегда заваливала во сне. Сколько лет она живёт и видит сны её прежней жизни… Вот она на колесе обозрения - без валидола и зажмуренных глаз, вот выступает перед аудиторией с каким-то докладом. Спорит, соглашается. И везде ей комфортно! И она же… сбегающая из душного класса. Она, едущая в автобусе в вечном предобмороке.

- А ваш страх прошёл? - спросила она.

- Какой? Когда?

- После того, как вы вернулись с войны?

- А чего здесь бояться? - не понял Игорь.

-А мой - не прошёл! - шёпотом сказала Даша.

Всё. Прорвало дамбу. Она рыдала, сгибаясь пополам. Кусала свои кулачки. Пыталась что-то сказать. Растрепавшимися рыжими волосами вытирала слёзы.

Сжимала руками голову. И плакала, плакала, плакала…

Игорь Игнатьевич растерялся. Обнял её за плечи. Молчал. Боялся, что одно его слово - и станет ещё хуже.

   Хуже стало и без слов. Она уже выла в его объятьях. Как волк.

Он встал, оттолкнул её, и открыл ящик стола. Достал шахматную доску и… как стукнет ей со всего размаха об стол!

- Что? - всхлипнула Даша.

- Ничего, садись. Воевать будем, - говорил он, расставляя фигуры.

- С кем?

- С чем. С отсутствием логики.

 Страх - он нелогичен. Для людей, во всяком случае. Будем вытеснять страх логикой.

 

Дашины страхи не прошли. А вот учёба перестала сниться. Когда-то ей хотелось быть важной, очень важной. Незаменимой. Она хотела творить чудеса.

Она не смогла…

   Но она клянётся, что будет спасать тех, кого сможет. Кого возможно спасти.

А ещё она сделает всё, чтобы спасти тех, кого невозможно.

 

 

В аду оказалось не так страшно.
Максим умер 14 ноября. Он спрыгнул с девятого этажа. И сразу оказался здесь. Он даже не сразу понял, что это ад. Большие серые дома, тучное небо, безлиственные деревья, сырой воздух. Ноябрь. Но потом пришли двое, ухватили Максима под руки и потащили. Он зачем-то сопротивлялся, упирался в землю ногами, но это не помогло. Его привели в один из домов, в вонючее помещение, забитое людьми. Почти все из них были прекрасно одеты. Женщины с прическами и золотыми украшениями, мужчины в дорогих костюмах и фирменной обуви. Новенького поначалу никто даже не заметил.